...Бароны, заставившие Иоанна Безземельного подписать Великую хартию вольностей, заслуженно вошли в историю. Пытаясь упрочить свой разовый успех, они включили в обязательства короля не только свои права и привилегии, но выступили в защиту прав широкого круга свободных подданных. Так был сделан важный шаг от групповых привилегий к правам. Сам факт того, что документ остался в истории, подтверждает наличие определенного общественного спроса на него, а значит, и наличие каких-то зачатков независимого гражданского общества. Рабы не предъявляют спроса ни на права, ни на их гарантии.
В истории попытки элиты гарантировать свои права договорами, законами и правилами были редкими, но не были уникальными. Достаточно напомнить похожий, на первый взгляд, случай Венгрии — «Золотую буллу» короля Андраша II (Bak et al. 1999; Bak 2019). Польша была своеобразной республикой, управляемой только отчасти королем, более похожим на президента, но основные решения по бюджету и налогам принимались сеймом — парламентом дворян (Rzeczpospolita). Из недавних примеров — попытка советской номенклатуры после смерти Сталина гарантировать себе личную безопасность. Для этого было принято решение ввести в определенные рамки работу МВД и КГБ, с тем чтобы обезопасить себя от массовых расправ, — своего рода номенклатурная Magna Carta (Восленский 1990). Главным отличием от британского документа был ограниченный круг защищаемых лиц, в то время как Magna Carta распространяла основные гарантии на все свободное население страны. Венгерский и польский случаи оберегали привилегии только элиты. То же верно и в отношении законов средневековых республик Северной Италии.
В период между Славной революцией и Великой реформой (выборной системы 1832 г. — см. Evans 1983) некоторые представители элиты продолжали традицию баронов, окончательно отстояв и закрепив основные гарантии свободы (неприкосновенности личности) и собственности для всех.
Происхождение консервативной партии от коалиции сравнительно крупных земельных собственников-аристократов накладывает отпечаток на поведение партии в рассматриваемую эпоху. Однако, как мы убедимся ниже, это влияние довольно быстро шло на убыль. Не говоря уже о том, что консервативная традиция укоренена далеко не только в наследии тори. Тут прежде всего необходимо напомнить о работах политика и публициста вига Эдмунда Бёрка — твердого приверженца свободы слова и печати. Многие из его работ были (отрицательно) вдохновлены Великой французской революцией (на этом сюжете чуть подробнее остановимся ниже).
В ряде случаев представители консервативной элиты, в попытке защитить свои фундаментальные интересы, обращались к сравнительно широкому кругу граждан, с тем чтобы повысить издержки нарушения этих прав находящимися у власти оппонентами.
Так, становление современных представлений о неприкосновенности жилища во многом связано с протестом крупных собственников против закона, облегчавшего представителям власти оценку недвижимого имущества, для чего оный представитель получал полномочие войти в частный дом или зáмок. Знаменитое правило «дом англичанина — его крепость», о котором мы уже писали, было отчеканено сэром Уильямом Питтом в ходе дебатов 1763 г. о доме английского бедняка, куда «ветер может войти, дождь может войти... но король не может». Ненавистный собственникам закон в результате все же был принят, однако настроение, отношение к нему общества, включая тех самых бедняков, изменилось под влиянием парламентской дискуссии настолько, что применять его власти так и не решились.